ОДЕССКИЙ ЗАЛИВ

Объявление

Форум существует .
Уважаемые Гости! Добро пожаловать на форум "ОДЕССКИЙ ЗАЛИВ"! Свои мысли и пожелания Вы можете оставлять без регистрации в любой теме нашего Форума. Оскорбительные высказывания, пренебрежение к собеседнику не приветствуются и будут удаляться! С уважением, Администрация Форума.  

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ОДЕССКИЙ ЗАЛИВ » Всякие рассказики » Народное творчество


Народное творчество

Сообщений 21 страница 30 из 109

21

Stealthy Glanse написал(а):

Да, подобное  было... Жызн такая штука... А ты шо думаешшшььь?

А шо мине думать, домашней кошке? Как всегда любопытно почитать
http://vgif.ru/gifs/156/vgif-ru-27012.gif

, но на своей шкурке не желательно испытывать.
http://vgif.ru/gifs/156/vgif-ru-27802.gif

http://vgif.ru/gifs/155/vgif-ru-25708.gif

0

22

Спёр с иЫнетов

Как я учил «еврейский» язык

Родители говорили непонятно. Потрясая перед папиным лицом авоськой гнилой картошки, мама спрашивала:
— Что ты, поц ин тухес, купил?
Что такое «поц ин тухес»? — встревал я.
— Это... — «дорогой человек», — слегка смутившись, отвечала мама.
— Как Брежнев?
— Ой, вей — она хваталась за сердце. — Кто тебе это сказал?
— Папа.

Отец ухмылялся.
— Чему ты ухмыляешься?.. Если этот шлемазл где-то скажет...
— А что такое «шлемазл»?
Мама нервно гладила меня по волосам.
— Это... — такой мальчик...
— Толковый, — подсказывал папа.
— Молчи, лучше посмотри, какой дрек* ты принёс!
Авоська летела в раковину.
— Что такое «дрек», мама?
— Он называет это картошкой!.. Что тут выберешь?! Гурништ!
— Что такое «гурништ»?
— Твой отец!

Я путался.
— Мы будем кушать дрек?
— Да, благодаря этому поц ин тухесу.
— Брежневу?

Мама хваталась за голову.
— Я сойду с ума! Если этот шлемазл...
— Толковый мальчик! — подсказывал папа.
— Если этот... толковый мальчик где-то брякнет. Ты понимаешь, что с нами сделает советская власть?

Папа понимал. Его любимой присказкой было: «Советская власть плюс электрификация всей страны!» Он говорил это, когда гас свет и тухли спички, глохла машина и трещал телевизор, перегорали пылесос и пробки, когда стиральная машина била током, а посуда об пол. Сотню раз на день.
— Что такое элек-три-фи-кация? — с трудом выговаривал я.
— Лампочка Ильича, чтоб он был нам в гробу вечно живой! — отвечал папа.

Мне представлялся дедушка Ленин на табуретке, вкручивающий в коридоре лампочку.
— Он её закрутил?
— Он закрутил нам бейцим*!
— Что такое бейцим, папа?
— Это как мозг, только больнее.

Я терялся.
— Мама, — докучал я матери, — это правда, что Ленин закрутил нам лампочку в мозг.
— Ой, вей! — она роняла поварёшку. — Кто тебе сказал?
— Папа.
— Чему ты учишь ребёнка?! Ты хочешь цурес*?
— Что такое цурес, мама?
— Это жить с таким поц ин тухесом!
— Ты живёшь с Брежневым?

Вопросы вели к ответам, ответы к вопросам. Родителей эта цикличность приводила в бешенство, меня заводила в угол.
— Папа назвал мою учительницу некейве*. Кто такая некейве, мама?
— Тётя.
— Екатерина Семёновна моя тётя?

Из угла я почти не выходил, но и оттуда всё было слышно.
— Что это за язык? — спрашивал я.
— Еврейский, — отвечал папа.
— Я хочу его знать.
— Оно тебе надо?
— Надо.
— Оно тебе не надо.

Тогда я шёл к маме. Она жарила блинчики.
— Как блинчики на еврейском?
— Блинчикес.
— А вареники.
— Вареникес.

Картошку я помнил.
— А я знаю по-еврейски, — хвастался я своему другу Эдику. Он приезжал на каникулы к бабушке и гордо именовал себя полукровкой.
— Моя мама русская, — объяснял он, — папа еврей, а дядя удмуртский сионист — женат на удмуртке. Хочешь быть сионистом?

Конечно, я хотел.
— Вот, — говорил Эдик, расправляя на коленях чуть пожелтевшую газетёнку. — Сионистская, из самого Биробиджана.
«Биробиджан» он произносил шепотом.
— Это иероглифы, — пояснял, заметив, как округлялись мои глаза.
— Что тут написано? — мой палец скользил по диковинным строкам.
— Не туда, балда?! Не знаешь, что у сионистов всё задом наперёд?
Я вёл обратно — ясности не прибавлялось.
— Ну? — вопрошал Эдик.
— Вещь! — откликался я.

Вечером, кружа по комнате задним ходом, говорил папе:
— Видишь, я сионист.
— Так-так, очень хорошо...
Папа смотрел хоккей.
— Сегодня газету из Биробиджана читал.
— Давай, давай, поднажми!
— Вырасту, женюсь на удмуртке.
— Молодец, Харламов!.. Что ты сказал?!

Эдик учил меня алфавиту.
— Это «А», это «Б»... «В» нету... Это «Г», это «Д»... «Ж» тоже нету.
— У сионистов нет «же»?! — таращился я. — Как же они пишут «ёжик»?
— В Биробиджане нет ёжиков.

Буквы сионисты экономили. У них не оказалось половины гласных и мягкого знака, не говоря о твёрдом. Любимое мамино «ой, вей!» не писалось, хоть режь.
— Маме это не понравится, — сокрушался я.
— Зато смотри, как красиво получается «коммунизм»!
— Да! — любовался я построенным из иероглифов еврейским коммунизмом — он красовался на заборе среди других не менее красивых надписей.
— А электри-фи-кацию можешь? — спрашивал я, и Эдик старательно выводил заказ на дверях деревянного сортира. Электрификация получалась корявой. Букв не хватало.
— Ильичу бы это не понравилось, — качал я головой. — Дорисуй лампочку.
— Что вы, оглоеды, намалевали?! — подлетала к нам русская половина Эдика, баба Лиза.
— Лампочку Ильича! — пояснял я. — Сейчас коммунизм дорисуем, будет понятней.

Вытянув нас хворостиной, баба Лиза проявила, как выразился Эдик, бытовой антисемитизм. Больше у неё коммунизма мы не строили.
Каникулы кончились. Эдик уехал. Начался учебный год.

За сочинение «Как я провёл лето» папу вызвали в школу...
— Занимался сионизмом?! — орал он, багровый, как рабоче-крестьянский стяг. — Строил Советскую власть в туалете бабы Лизы?! Ты идиот?!
— Шлемазл, — голосил я, — толковый!
— Вот тебе жареный дрек с грибами!

Папа репрессировал меня ремнём, а мама, качая головой, всё вздыхала:
— Мешигене цайтн! Сумасшедшее время!.

Поц ин тухес* — ругательство (идиш)
Шлемазл* — бестолковый (идиш)
Гурништ* — ничто (идиш)
Дрек* — дерьмо (идиш)
Бейцим* — яички (идиш)
Цурес* — беды (идиш)
Некейве* — в разговорном идише женщина лёгкого поведения

Понравилось в коииентах:

Пока не начал заниматься немецким тоже не фига на идиш не мог понять.
Идиш это как "олбанский язык". Поковеркали немецкий литературный и вышло:

Идиш:

Shteyt a bokher, un er trakht (also shteyt un trakht)
Trakht un trakht a gantse nakht 
Vemen tzu nemen un nit farshemen
Vemen tzu nemen un nit farshemen

((chorus))
Tumbala, Tumbala, Tumbalalaika
Tumbala, Tumbala, Tumbalalaika
Tumbalalaika, shpil balalaika
Tumbalalaika (also Shpil balalaika), freylekh zol zayn

Meydl, meydl, kh'vil bay dir fregn,
Vos ken vaksn, vaksn on regn?
Vos ken brenen un nit oyfhern?
Vos ken benken, veynen on trern?

((chorus))

Narisher bokher, vos darfstu fregn?
A shteyn ken vaksn, vaksn on regn.
Libe ken brenen un nit oyfhern.
A harts ken benken, veynen on trern.

((chorus))

Vos iz hekher fun a hoyz?
Vos iz flinker fun a moyz?
Vos iz tifer fun a kval?
Vos iz biter, biterer vi gal?

((chorus))

A koymen iz hekher fun a hoyz.
A kats iz flinker fun a moyz.
Di toyre iz tifer fun a kval.
Der toyt iz biter, biterer vi gal.

((chorus))
 
Немецкий:

Steht ein Bursche, steht und denkt
Und denkt und denkt die ganze Nacht.
Wen zu nehmen und nicht verschemen?
Wen zu nehmen und nicht verschemen?

Tumbala, Tumbala, Tumbalalaika
Tumbala, Tumbala, Tumbalalaika
Tumbalalaika, spiel Balalaika
Spiel Balalaika - fröhlich soll es sein.

Mädchen, Mädchen ich will bei dir fragen
Was kann wachsen, wachsen ohne Regen?
Was kann brennen und nicht auf hörn?
Was kann sehnen, weinen ohne Tränen?

Tumbala, Tumbala, Tumbalalaika
Tumbala, Tumbala, Tumbalalaika
Tumbalalaika, spiel Balalaika
Spiel Balalaika - fröhlich soll es sein.

Dummer Bursche, was fragst du da?
Ein Stein kann wachsen, wachsen ohne Regen.
Liebe kann brennen und nicht auf hörn.
Ein Herz kann sehnen, weinen ohne Tränen.

Tumbala, Tumbala, Tumbalalaika
Tumbala, Tumbala, Tumbalalaika
Tumbalalaika, spiel Balalaika
Spiel Balalaika - fröhlich soll es sein.

0

23

За деревней, у лещины,
Там, где перелаз
Передрались без причины Ваня и Тарас.
Жили дружно, как два брата,
Но сошлись лоб в лоб...
И один воскликнул: "Вата!",
А второй:Укроп!
Долго грызлись и катались
В глине и пыли,
Вдруг две тени рядом встали
Как из-под земли.
Вроде как живые с виду,
Только кровь из ран...
Тут Тарас воскликнул: "Дiду!",
Ахнул: "Дед..." Иван. .
Так стояли, и молчали...
Верещал сверчок...
Дед Иван вздохнул печально:
- Что ж, признал, внучок...
Сквозь огонь и смерть шагали,
Но перемогли!
На рейхстаге написали
Коротко: "Дошли!"
- Помнишь, Вань, в бою кровавом
Ты от смерти спас?
Тихо дрогнул орден Славы...
- Помню, брат Тарас!
- Помню, друг....
Под Сталинградом...
Сильный был туман..
Ну, а вы деретесь, гады!
Рыкнул дед Иван...
- Эх, забыли это,внуки!
Слёзы вдруг из глаз...
- Ну какие же вы суки!
- Сплюнул дед Тарас.
Закурили, помолчали
Средь густой травы...
- Мы же жизнь свою отдали,
Чтобы жили вы...
И исчезли за бурьяном...
Начало светать...
И молчат Тарас с Иваном...
Да и что сказать?

Источник: http://politikus.ru/events/92488-tem-vr … incev.html
Politikus.ru

0

24

06:12 pm: США - туп, стыд и наглость нашей эпохи
- США – это совесть человечества, - заявила постпред США в ООН.
- И честь, - невозмутимо добавил китайский представитель.
- А самое главное – ум, - добавил русский, из последних сил стараясь не заржать.
Представитель Вьетнама смотрел на это всё в недоумении.
Серб молча сполз под стол, откуда раздалось нервное хихиканье.
Немец подумал о счёте на 375 миллиардов за натовскую «защиту» и решил промолчать.
Афганец и иракец переглянулись.
Японец на память рисовал на листе бумаги 15 способов совершения сэппуку.
Представителя индейцев в ООН просто не оказалось.
Грузин решил напиться.
Сириец лишь печально вздохнул.
И только представитель Украины, преданно глядя снизу вверх в глаза американке, прошептал «То йе так, панна».

+1

25

Не только засранцы, но и зассанцы. Алексей Куракин
Что-то давно мы не видели нашего глубокоуважаемого Семена Марковича…
http://www.e-news.su/uploads/posts/2017-04/1491465985_e-news.su_1287593238_prikol1475.jpg

— Семен Маркович, Слава Украине!

— Ой вэй! Ви таки будете смеяться, но Героям слава!

— Семен Маркович, а шо у вас мнение на лице такое загадочное?

— Ви не поверите. Но я только что узнал, что та газовая труба, что била проведена ко мне в дом после того как Британия признала советскую власть, но до того как это сделала Франция, била опасна и очень неудобна!

— Та вы шо!?

— Ни шо! А, как сказал какой-то поц в телевизоре: введение абонплаты позволит сделать транспортировку газа таки безопасной и удобной! Ви представляете? Теперь труба безопасна! Моя Розочка смотрит на ту трубу уже третий час и молчит как Рабинович, когда я просил у него взаймы. Я уже начинаю волноваться с такой безопасностью!

— Семен Маркович, а где еще случилось?

— Та, пара незаметных пустяков! Ну, разве что, теперь у президента в советниках не только засранцы, но еще и зассанцы.

— Это как?

— А вот так! Ви знаете за Машу Гайдар?

— Маша с Пересыпи?

— Ой, та я вас умоляю – не обижайте Пересыпь! Маша – что била в оппозиции к Путину, а потом сбежала моделью в витрину реформ Саакашвили и получила таки гражданство…

— Ну?

— Эта Маша, как-то в одном из интервью сказала, что в советской школе её натуральным образом не пускали в туалет! Это самое кошмарное воспоминание Маши из советского детства!

— И шо?

— А ни шо! Пока все советские дети ходили нормально в туалет, ви уж извините за те подробности, получается, что Маша сцалась в штаны… А, теперь, ту Машу таки назначили нештатным советником президента!

— Да-а-а… Ну, ничего Семен Маркович! Вы, главное, не волнуйтесь – у вас же язва!

— Это ви за Розу?

— Нет, это я за то, что доктор не велел вам впечатляться. До свидания, Семен Маркович!

— И вам не хворать!

Алексей КуракинСсылка

0

26

http://www.kolobok.us/smiles/standart/blush.gif  Рассказ весьма фривольного содержания... но смешной:
Сперто.
Немолодая семейная пара на отдыхе на Ямайке. Заходят в обувной магазин, купить мужу пляжные шлепанцы.
Полуобкуренный ямайский продавец говорит:
— Ну, вам это, братаны, ну вам это как, ну типа просто шлепанцы или как бы для ceкcа шлепанцы?
Пара в недоумении:
— Как это так, для ceкcа?
— Ну, это типа как бы вот одеваешь — и сразу суперсила появляется, и любую подругу хочется много и долго, и много раз не переставая, пока шлепанцы не слетят. Ты братан если хочешь — померь!
Мужчину сказанное не впечатляет, но о супруга явно заинтересована, пихает его локтем в бок:
— Ну, померяй, ну померяй...
— Ладно, говорит, давай померяю, неси те, что для ceкcа.
Продавец приносит, муж одевает — и тут же весь преображается!!! В глазах появляется блеск, который супруга не видала уже много лет, мускулы наливаются силой, кожа становится влажной и упругой, а в шортах прямо на глазах вырастает что-то большое... очень большое... очень, очень большое...
И тут муж хватает продавца, одним движением срывает с него штаны, бросает на прилавок, и...
Супруга в шоке, прилавок едва не разваливается от энергичных движений, а муж ничего вокруг не видит и не слышит.
Продавец орет на весь магазин под ритм происходящего:
—БРА-ТА-А-А-АН, НЕ-НА-ТУ-НО-ГУ-О-ДЕЛ, НЕ-НА-ТУ-НО-О-О-О-О-О-ГУ!!!

+1

27

Кошка Груза написал(а):

Продавец орет на весь магазин под ритм происходящего:
—БРА-ТА-А-А-АН, НЕ-НА-ТУ-НО-ГУ-О-ДЕЛ, НЕ-НА-ТУ-НО-О-О-О-О-О-ГУ!!!

точно - извращенка!!! мужу надо срочно настучать! http://s.rimg.info/76609ad7ca2d11817fa97bc5231b0965.gif   http://www.kolobok.us/smiles/user/Rulezzz_07.gif

0

28

"Мне двадцать три. Старшему из моих учеников шестнадцать. Я его боюсь. Я боюсь их всех".
Светлана Комарова уже много лет живет в Москве. Успешный бизнес-тренер, хедхантер, карьерный консультант. А в 90-х она восемь лет работала школьной учительницей в глухих дальневосточных деревнях.

"Дальний Восток. Каждая осень неземной красоты. Золотая тайга с густо-зелеными пятнами кедров и елей, черный дикий виноград, огненные кисти лимонника, упоительные запахи осеннего леса и грибы. Грибы растут полянами, как капуста на грядке, выбегаешь на полчаса за забор воинской части, возвращаешься с корзиной грибов. В Подмосковье природа женственна, а тут — воплощенная брутальность. Разница огромна и необъяснима.

На Дальнем кусается все, что летает. Самые мелкие тварешки забираются под браслет часов и кусают так, что место укуса опухает на несколько дней. «Божья коровка, полети на небко», — не дальневосточная история. В конце августа уютные, пятнистые коровки собираются стаями как комары, атакуют квартиры, садятся на людей и тоже кусают. Эту гадость нельзя ни прихлопнуть, ни стряхнуть, коровка выпустит вонючую желтую жидкость, которая не отстирывается ничем. Божьих коровок я разлюбила в восемьдесят восьмом.

Вся кусачесть впадает в спячку в конце сентября, и до второй недели октября наступает рай на земле. Безоблачная в прямом и переносном смысле жизнь. На Дальнем Востоке всегда солнце — ливни и метели эпизодами, московской многодневной хмари не бывает никогда. Постоянное солнце и три недели сентябрьско-октябрьского рая безвозвратно и накрепко привязывают к Дальнему.

В начале октября на озерах мы празднуем День учителя. Я еду туда впервые. Тонкие перешейки песка между прозрачными озерами, молодые березы, чистое небо, черные шпалы и рельсы брошенной узкоколейки. Золото, синева, металл. Тишина, безветрие, теплое солнце, покой.

— Что здесь раньше было? Откуда узкоколейка?

— Это старые песчаные карьеры. Здесь были лагеря, — золото, синева и металл тут же меняются в настроении. Я хожу по песчаным перешейкам между отражений берез и ясного неба в чистой воде. Лагеря посреди березовых рощ. Умиротворяющие пейзажи из окон тюремных бараков. Заключенные выходили из лагерей и оставались в том же поселке, где жили их охранники. Потомки тех и других живут на одних улицах. Их внуки учатся в одной школе. Теперь я понимаю причину непримиримой вражды между некоторыми семьями местных.

В том же октябре меня уговорили на год взять классное руководство в восьмом классе. Двадцать пять лет назад дети учились десять лет. После восьмого из школ уходили те, кого не имело смысла учить дальше. Этот класс состоял из них почти целиком. Две трети учеников в лучшем случае попадут в ПТУ. В худшем — сразу на грязную работу и в вечерние школы. Мой класс сложный, дети неуправляемы, в сентябре от них отказался очередной классный руководитель. Директриса говорит, что, может быть, у меня получится с ними договориться. Всего один год. Если за год я их не брошу, в следующем сентябре мне дадут первый класс.

Мне двадцать три. Старшему из моих учеников, Ивану, шестнадцать. Два года в шестом классе, в перспективе — второй год в восьмом. Когда я первый раз вхожу в их класс, он встречает меня взглядом исподлобья. Дальний угол класса, задняя парта, широкоплечий большеголовый парень в грязной одежде со сбитыми руками и ледяными глазами. Я его боюсь.

Я боюсь их всех. Они опасаются Ивана. В прошлом году он в кровь избил одноклассника, выматерившего его мать. Они грубы, хамоваты, озлоблены, их не интересуют уроки. Они сожрали четверых классных руководителей, плевать хотели на записи в дневниках и вызовы родителей в школу. У половины класса родители не просыхают от самогона. «Никогда не повышай голос на детей. Если будешь уверена в том, что они тебе подчинятся, они обязательно подчинятся», — я держусь за слова старой учительницы и вхожу в класс как в клетку с тиграми, боясь сомневаться в том, что они подчинятся. Мои тигры грубят и пререкаются. Иван молча сидит на задней парте, опустив глаза в стол. Если ему что-то не нравится, тяжелый волчий взгляд останавливает неосторожного одноклассника.

Районо втемяшилось повысить воспитательную составляющую работы. Родители больше не отвечают за воспитание детей, это обязанность классного руководителя. Мы должны регулярно посещать семьи в воспитательных целях. У меня бездна поводов для визитов к их родителям — половину класса можно оставлять не на второй год, а на пожизненное обучение. Я иду проповедовать важность образования. В первой же семье натыкаюсь на недоумение. Зачем? В леспромхозе работяги получают больше, чем учителя. Я смотрю на пропитое лицо отца семейства, ободранные обои и не знаю, что сказать. Проповеди о высоком с хрустальным звоном рассыпаются в пыль. Действительно, зачем? Они живут так, как привыкли жить. Им не нужно другой жизни.

Дома моих учеников раскиданы на двенадцать километров. Общественного транспорта нет. Я таскаюсь по семьям. Визитам никто не рад — учитель в доме к жалобам и порке. Для того, чтобы рассказать о хорошем, по домам не ходят. Я хожу в один дом за другим. Прогнивший пол. Пьяный отец. Пьяная мать. Сыну стыдно, что мать пьяна. Грязные затхлые комнаты. Немытая посуда. Моим ученикам неловко, они хотели бы, чтобы я не видела их жизни. Я тоже хотела бы их не видеть. Меня накрывает тоска и безысходность. Через пятьдесят лет правнуки бывших заключенных и их охранников забудут причину генетической ненависти, но будут все так же подпирать падающие заборы слегами и жить в грязных, убогих домах. Никому отсюда не вырваться, даже если захотят. И они не хотят. Круг замкнулся.

Иван смотрит на меня исподлобья. Вокруг него на кровати среди грязных одеял и подушек сидят братья и сестры. Постельного белья нет и, судя по одеялам, никогда не было. Дети держатся в стороне от родителей и жмутся к Ивану. Шестеро. Иван старший. Я не могу сказать его родителям ничего хорошего — у него сплошные двойки, ему никогда не нагнать школьную программу. Вызывать его к доске без толку — он выйдет и будет мучительно молчать, глядя на носки старых ботинок. Англичанка его ненавидит. Зачем что-то говорить? Не имеет смысла. Как только я расскажу, как у Ивана все плохо, начнется мордобой. Отец пьян и агрессивен. Я говорю, что Иван молодец и очень старается. Все равно ничего не изменить, пусть хотя бы этого шестнадцатилетнего угрюмого викинга со светлыми кудрями не будут бить при мне. Мать вспыхивает радостью:
«Он же добрый у меня. Никто не верит, а он добрый. Он знаете, как за братьями-сестрами смотрит! Он и по хозяйству, и в тайгу сходить… Все говорят — учится плохо, а когда ему учиться-то? Вы садитесь, садитесь, я вам чаю налью», — она смахивает темной тряпкой крошки с табурета и кидается ставить грязный чайник на огонь.

Этот озлобленный молчаливый переросток может быть добрым? Я ссылаюсь на то, что вечереет, прощаюсь и выхожу на улицу. До моего дома двенадцать километров. Начало зимы. Темнеет рано, нужно дойти до темна.

— Светлана Юрьевна, Светлана Юрьевна, подождите! — Ванька бежит за мной по улице. — Как же вы одна-то? Темнеет же! Далеко же! — Матерь божья, заговорил. Я не помню, когда последний раз слышала его голос.

— Вань, иди домой, попутку поймаю.

— А если не поймаете? Обидит кто? — «Обидит» и Дальний Восток вещи несовместимые. Здесь все всем помогают. Убить в бытовой ссоре могут. Обидеть подобранного зимой попутчика — нет. Довезут в сохранности, даже если не по пути. Ванька идет рядом со мной километров шесть, пока не случается попутка. Мы говорим всю дорогу. Без него было бы страшно — снег вдоль дороги размечен звериными следами. С ним мне страшно не меньше — перед глазами стоят мутные глаза его отца. Ледяные глаза Ивана не стали теплее. Я говорю, потому что при звуках собственного голоса мне не так страшно идти рядом с ним по сумеркам в тайге.

Наутро на уроке географии кто-то огрызается на мое замечание.

«Язык придержи, — негромкий спокойный голос с задней парты. Мы все, замолчав от неожиданности, поворачиваемся в сторону Ивана. Он обводит холодным, угрюмым взглядом всех и говорит в сторону, глядя мне в глаза. — Язык придержи, я сказал, с учителем разговариваешь. Кто не понял, во дворе объясню».

У меня больше нет проблем с дисциплиной. Молчаливый Иван — непререкаемый авторитет в классе. После конфликтов и двусторонних мытарств мы с моими учениками как-то неожиданно умудрились выстроить отношения. Главное быть честной и относиться к ним с уважением. Мне легче, чем другим учителям: я веду у них географию. С одной стороны, предмет никому не нужен, знание географии не проверяет районо, с другой стороны, нет запущенности знаний. Они могут не знать, где находится Китай, но это не мешает им узнавать новое. И я больше не вызываю Ивана к доске. Он делает задания письменно. Я старательно не вижу, как ему передают записки с ответами.

Два раза в неделю до начала уроков политинформация. Они не отличают индийцев от индейцев и Воркуту от Воронежа. От безнадежности я плюю на передовицы и политику партии и два раза в неделю по утрам пересказываю им статьи из журнала «Вокруг света». Мы обсуждаем футуристические прогнозы и возможность существования снежного человека, я рассказываю, что русские и славяне не одно и то же, что письменность была до Кирилла и Мефодия. И про запад. Западом здесь называют центральную часть Советского Союза. Эта страна еще есть. В ней еще соседствуют космические программы и заборы, подпертые кривыми бревнами. Страны скоро не станет. Не станет леспромхоза и работы. Останутся дома-развалюхи, в поселок придет нищета и безнадежность. Но пока мы не знаем, что так будет.

Я знаю, что им никогда отсюда не вырваться, и вру им о том, что, если они захотят, они изменят свою жизнь. Можно уехать на запад? Можно. Если очень захотеть. Да, у них ничего не получится, но невозможно смириться с тем, что рождение в неправильном месте, в неправильной семье перекрыло моим открытым, отзывчивым, заброшенным ученикам все дороги. На всю жизнь. Без малейшего шанса что-то изменить. Поэтому я вдохновенно им вру о том, что главное — захотеть изменить.

Весной они набиваются ко мне в гости: «Вы у всех дома были, а к себе не зовете, нечестно». Первым, за два часа до назначенного времени приходит Лешка, плод залетной любви мамаши с неизвестным отцом. У Лешки тонкое породистое восточное лицо с высокими скулами и крупными темными глазами. Лешка не вовремя. Я делаю безе. Сын ходит по квартире с пылесосом. Лешка путается под ногами и пристает с вопросами:

— Это что?

— Миксер.

— Зачем?

— Взбивать белок.

— Баловство, можно вилкой сбить. Пылесос-то зачем покупали?

— Пол пылесосить.

— Пустая трата, и веником можно, — он тычет пальцем в фен. — А это зачем?

— Лешка, это фен! Волосы сушить!

Обалдевший Лешка захлебывается возмущением:

— Чего их сушить-то?! Они что, сами не высохнут?!

— Лешка! А прическу сделать?! Чтобы красиво было!

— Баловство это, Светлана Юрьевна! С жиру вы беситесь, деньги тратите! Пододеяльников, вон — полный балкон настирали! Порошок переводите!

В доме Лешки, как и в доме Ивана, нет пододеяльников. Баловство это, постельное белье. А миксер мамке надо купить, руки у нее устают.

Иван не придет. Они будут жалеть, что Иван не пришел, слопают без него домашний торт и прихватят для него безе. Потом найдут еще тысячу и один притянутый за уши повод, чтобы в очередной раз завалиться в гости, кто по одному, кто компанией. Все, кроме Ивана. Он так и не придет. Они будут без моих просьб ходить в садик за сыном, и я буду спокойна — пока с ним деревенская шпана, ничего не случится, они — лучшая для него защита. Ни до, ни после я не видела такого градуса преданности и взаимности от учеников. Иногда сына приводит из садика Иван. У них молчаливая взаимная симпатия.

На носу выпускные экзамены, я хожу хвостом за англичанкой — уговариваю не оставлять Ивана на второй год. Затяжной конфликт и взаимная страстная ненависть не оставляют Ваньке шансов выпуститься из школы. Елена колет Ваньку пьющими родителями и брошенными при живых родителях братьями-сестрами. Иван ее люто ненавидит, хамит. Я уговорила всех предметников не оставлять Ваньку на второй год. Елена несгибаема, ее бесит волчонок-переросток, от которого пахнет затхлой квартирой. Уговорить Ваньку извиниться перед Еленой тоже не получается:

— Я перед этой сукой извиняться не буду! Пусть она про моих родителей не говорит, я ей тогда отвечать не буду!

— Вань, нельзя так говорить про учителя, — Иван молча поднимает на меня тяжелые глаза, я замолкаю и снова иду уговаривать Елену:

— Елена Сергеевна, его, конечно же, нужно оставлять на второй год, но английский он все равно не выучит, а вам придется его терпеть еще год. Он будет сидеть с теми, кто на три года моложе, и будет еще злее.

Перспектива терпеть Ваньку еще год оказывается решающим фактором, Елена обвиняет меня в зарабатывании дешевого авторитета у учеников и соглашается нарисовать Ваньке годовую тройку.

Мы принимаем у них экзамены по русскому языку. Всему классу выдали одинаковые ручки. После того как сданы сочинения, мы проверяем работы с двумя ручками в руках. Одна с синей пастой, другая с красной. Чтобы сочинение потянуло на тройку, нужно исправить чертову тучу ошибок, после этого можно браться за красную пасту. Один из парней умудрился протащить на экзамен перьевую ручку. Экзамен не сдан — мы не смогли найти в деревне чернил такого же цвета. Я рада, что это не Иван.

Им объявляют результаты экзамена. Они горды. Все говорили, что мы не сдадим русский, а мы сдали! Вы сдали. Молодцы! Я в вас верю. Я выполнила свое обещание — выдержала год. В сентябре мне дадут первый класс. Те из моих, кто пришел учиться в девятый, во время линейки отдадут мне все свои букеты.

Начало девяностых. Первое сентября. Я живу уже не в той стране, в которой родилась. Моей страны больше нет.

— Светлана Юрьевна, здравствуйте! — меня окликает ухоженный молодой мужчина. — Вы меня узнали?

Я лихорадочно перебираю в памяти, чей это отец, но не могу вспомнить его ребенка:

— Конечно узнала, — может быть, по ходу разговора отпустит память.

— А я вот сестренку привел. Помните, когда вы к нам приходили, она со мной на кровати сидела?

— Ванька! Это ты?!

— Я, Светлана Юрьевна! Вы меня не узнали, — в голосе обида и укор. Волчонок-переросток, как тебя узнать? Ты совсем другой.

— Я техникум закончил, работаю в Хабаровске, коплю на квартиру. Как куплю, заберу всех своих.

Он вошел в девяностые как горячий нож в масло — у него была отличная практика выживания и тяжелый холодный взгляд. Через пару лет он действительно купит большую квартиру, женится, заберет сестер и братьев и разорвет отношения с родителями. Лешка сопьется и сгинет к началу двухтысячных. Несколько человек закончат институты. Кто-то переберется в Москву.

— Вы изменили наши жизни.

— Как?

— Вы много всего рассказывали. У вас были красивые платья. Девчонки всегда ждали, в каком платье вы придете. Нам хотелось жить как вы.

Как я. Когда они хотели жить как я, я жила в одном из трех домов убитого военного городка рядом с поселком леспромхоза. У меня был миксер, фен, пылесос, постельное белье и журналы «Вокруг света». Красивые платья я шила вечерами на подаренной бабушками на свадьбу машинке.

Ключом, открывающим наглухо закрытые двери, могут оказаться фен и красивые платья. Если очень захотеть".
Ссылка

0

29

http://zavidovofetr.ru/netcat_files/2375_46.jpg

Крик души. Лирическое отступление от окружающей жизни…
Вдруг посреди серенького и мокрого дня обалденно и неистово запахло весной. Распускающимися почками? Первыми клейкими листками? Мокрыми ветками, внутри которых шло буйное движение соков? И чего–то такого захотелось... Как в предвоенные годы, когда мы не понимали, что такое настоящее счастье…

Захотелось шляпку. Женщины поймут. И лучшие из мужчин — тоже…

Но денег не было — от слова «совсем». Хватало только на коммуналку, лекарства и самую простую еду. А мясо есть вредно — мы это давно уже поняли и покупали только обрезки собаке. И то — по собачьим праздникам.

Но шляпку хотелось очень. Тут я вспомнила чей–то прелестный рассказ о том, как голодно было в 1945-46-м, и чья–то умная мама давала своим детям (их было трое) по свёрнутому кульку и каждому — по рублю. И отправляла на Привоз «пробовать».

Пробовать — это одесская традиция. Меня бабушка учила пробовать сметану. Надо было подставить тетоньке–продавщице сжатый кулачёк, чтоб она сверху капнула ложкой. И облизнуть. Без пробования покупать было неправильно. Так вот, те трое детишек ходили по Привозу и пробовали сметанку и творожок, зажав в другой руке кулек и торчавший рубль. Мол, всё серьезно, мы ищем. Домой они приходили сытыми…

Вот и я быстро собралась и помчалась в ОЦНТИ на Ришельевскую — там я любила раньше покупать вещички. Да. Мне захотелось «окунуться» в тряпочки. Мне захотелось «попробовать». Ведь я же женщина и так давно себе не покупала ничегошеньки…Только на ДР насобирала и купила любимейший «Эден». Нюхала,-нюхала в магазинчике. И продавщица вроде бы меня помнила — я всегда у неё покупала. И дрянь оказалась, а не духи. Раньше за мной вился шлейф и все принюхивались, а тут — сплошной спирт…

А духи для женщины — это такое…Такое…Невыразимое! Идёшь и чувствуешь себя молодой и красивой, и крылья отрастают. Да–да–да — отрастают. И настроение даже среди нынешнего мрака чуть-чуть поднимается. А сейчас нет «Эдена», и приходится пить гидазепам, чтоб Мрак сгинул…

Но я отвлеклась. А ведь уже хожу по ОЦНТИ, заглядываю в отделы и начинаю испытывать пир духа. Шляпки — на потом, на закуску, а пока я примеряю полупальто — ярко–красное (надоели куртки и чёрный цвет). Нет, всё же чересчур. А вот это — нежно–нежно розовое с большими пуговицами…

— Да, — соглашаюсь я с продавщицей, — это мой цвет… Люблю его! Сколько?

— Две тысячи.

— Счас похожу еще и вернусь, скорее всего, — кульком и рублём в руке машу. Вот, мол, деньги ж есть…

Да, я отрываюсь. Я впадаю в то, во что давно не впадала. Я начинаю мерить всё подряд. Каждой женщине (о богатых я не говорю — им вообще тряпки некуда девать), даже каждой небогатой женщине, хотя бы раз в году просто необходимо впадать в такое безумство. Для того чтобы не перестать чувствовать себя женщиной. Ведь мы же совсем–совсем другие. И от запаха «Эдена» можем взлететь и полетать над городом… На оперный посмотреть сверху… На залив…

Я меряю пальто и платья. Летние. Широкие, нынче модные брюки. Миллион кофточек, от которых глаза разбегаются. Я начинаю мечтать о лете и летних вечерах. Одесское лето невыразимо прекрасное.

И всё ближе и ближе приближаюсь к заветному месту. К шляпкам. Боже мой, как я люблю их рассматривать. Держать в руках. Примерять. Продавщица знает меня. Я купила у неё штук пять шляпок. Да — любимую сиреневую с цветочками, зелёную, красную. И, конечно же, ту самую летнюю розовую с полями, которую я летом практически не снимаю. Я бы и спала в ней — так она хороша!

Но сейчас у меня только кулёк и рубль. Впрочем, я все равно штук пять примерила. И одну даже присмотрела. Теперь начну мечтать. Если долго мечтать — мечта о шляпке сбудется. И не смейтесь, пожалуйста. Женщина должна мечтать о шляпке!

Есть правда одно «но». В шляпке можно гулять только по абсолютно безопасному, мирному городу. Когда вокруг добрые и улыбающиеся люди. Летняя розовая шляпка — та демаркационная линия, которая отделила гармоничный мир от дисгармоничного, плохое и чёрное от хорошего и светлого. Всё плохое — там, далеко. И больше не повторится никогда. Мир, в котором добро победит зло, непременно вернётся. Иначе и жить незачем…

Я ухожу с очень сильной верой в это и всё время оглядываюсь на шляпку.

Автор: Наталья СимисиноваСсылка
https://otvet.imgsmail.ru/download/b141bb68411bfb81cee64bd12138ebb1_i-69.jpg

0

30

5 историй с хорошим настроением.
"Хорошая история и чему-то научит, и поднимет настроение, и заставит задуматься. Именно такие истории мы собираем и с радостью делимся с вами:
1. История о пироге.
Сейчас пекла пирог. Достала основу из духовки, выложила всё, что надо, засунула пирог обратно, ушла. Через 10 минут прихожу, открываю духовку… Зависаю. Пирога нет. Одна дома!
Осторожно закрываю духовку. Открываю снова. Нет. Вспоминаю все признаки шизофрении, которые мне известны. Потом на автомате приходит: «Чёртик-чёртик, поиграй и обратно отдай. Тёте очень нужно».
На всякий случай ухожу из кухни, ну чтобы не мешать… Прихожу обратно, открываю духовку – НЕТ! Зачем-то иду к зеркалу… Вроде внешних изменений никаких.
Набираю – веяние времени – в гугле «из духовки пропал пирог». Понимаю, что делаю что-то не то. Щипнула себя за руку – реакция есть. Сказала себе: «Света! Ты взрослая, умная женщина! Ну куда он мог деться?» Подумалось про соседей, привлечённых запахом свежей выпечки. Балкон открыт. Вышла, посмотрела. Не залезть.
Иду обратно на кухню, в полном расстройстве психики. Почему-то вспоминаются «Секретные материалы»… Представляю инопланетян, жадно жующих мой пирог в своей тарелке и начинаю ржать… Выпиваю стакан воды. Открываю посудомойку, чтобы поставить пустой стакан.
Оттуда изумлённо таращится мой пирог… Дверцы-то рядом… А мне в отпуск пора, ага…
2. Подготовка к школе.
Юлю хотели отдать в школу, но перед этим нужно было пройти тестирование – проверку на готовность к обучению.
– Начнём с самого простого, – сказала психолог и выложила из вазы на стол восковые фрукты. – Яблоко, груша, апельсин, абрикос. Как всё это можно назвать одним словом?
Юля молча опустила глаза.
— Продолжим. Вот огурец, помидор, редиска, картошка, лук. Как мы назовём это одним словом?
Юля прикусила губу.
– Клубника, малина, вишня…
– Как это всё называется? Не знаешь?
– Забыла, – прошептала тестируемая, сдерживая слёзы.
– Я думаю, вам рано идти в школу, – сказала психолог Юлиной маме. – Подождите годик, позанимайтесь с девочкой. Она не знает самых элементарных вещей!
Мать с удивлением посмотрела на ребёнка:
– Юленька, разве ты не знаешь, как всё это называется одним словом?
– А! Вспомнила! – засияла девочка. – Муляжи!
3. Одноклассница.
Знакомо ли вам это малоприятное чувство, когда, глядя на своих ровесников, вы думаете: «Неужели и я так старо выгляжу? Не может быть!» Если да, то эта история для вас.
Сидя в очереди на приеме к новому стоматологу, я обратила внимание на его диплом, висящий на стене в приемной. Внезапно я вспомнила, что красивый высокий мальчик с таким именем учился со мной в одном классе где-то 30 лет назад. Но, как только я зашла в кабинет, я тут же отбросила мысль об этом – этот лысеющий седой мужчина с изборожденным морщинами лицом был слишком стар, чтобы быть моим одноклассником.
Тем не менее, после того, как он провел осмотр, я спросила его, какую школу он закончил. И он назвал номер моей школы!
– В каком году? – спросила я.
– В 1978-ом. А почему вы спрашиваете?
– Вы были в моем классе! – воскликнула я.
Он пристально посмотрел на меня и спросил:
– Да? А что вы преподавали?
4. Идеальная пара.
Мы с женой идеально подходим друг другу. Мне даже кажется, я интуитивно чувствую её. Не верите? Сейчас докажу. Пару дней назад я предложил ей поменять шторы в спальне. Она так удивлённо взглянула на меня, будто я постиг тайны Вселенной.
– Ты что, серьезно? – не могла поверить она.
– А почему бы и нет?
– Не поверишь, уже несколько дней вертится эта мысль в голове, не хотела тебе говорить, потому что опять скажешь, что деньги на ветер. Может, я во сне говорила?
– Нет, просто мы – пара, и мыслим в одном направлении. Мне кажется, это вполне нормально для людей, которые любят друг друга.
Нужно было видеть её умилённое и счастливое лицо.
Вы можете сказать, что это простая случайность или обычное совпадение, но так происходит уже не в первый раз – месяц назад такая же история была с комодом, а до этого – с подарком для её родителей.
Просто я знаю, чего хочет моя женщина.
Ну, и она не чистит за собой историю в поисковике.
5. Урок маркетинга
На одной из Римских улиц совсем рядом сидят два бедняка-попрошайки. Один держит в руках крест, а другой – звезду Давида. Перед обоими – по шляпе для денег. Люди проходят мимо, многие бросают мелочь попрошайке с крестом, а второго сторонятся и обходят, поэтому в его шляпе практически ничего нет.
Одному человеку стало жаль бедолагу, поэтому он подошел с советом:
– Разве ты не понимаешь, что Италия – католическая страна, а Рим – главный город католицизма? Люди не будут подавать тебе здесь денег – тем более, что рядом сидит бедняк с крестом. Более того, специально, чтобы проучить тебя, они будут больше и активнее подавать первому.
Бедняк со звездой Давида улыбнулся и говорит парню с крестом: «Эй, смотри, тут кто-то собрался учить маркетингу самих братьев Гольдштейн!»"

0


Вы здесь » ОДЕССКИЙ ЗАЛИВ » Всякие рассказики » Народное творчество